"На Бастионах Севастополя" - Близнюк А.М.
ЛЕТЯЩИЙ БРИГ НА ПОСТАМЕНТЕ
«Казарскому. Потомству в пример» — надпись на памятнике.
Кто он — этот человек, которому воздвигнут памятник да еще в пример потомству? Какова же была его жизнь, если она достойна подражания?
Александр Иванович Казарский родился 16 июня 1798 года на белорусской земле в местечке Дубровно Витебской губернии в семье отставного губернского секретаря, управляющего имением князя Любомирского. Иван Кузьмич Казарский был человеком справедливым и неподкупным, жена его — женщина добрая и ласковая, целиком посвятила себя воспитанию пятерых детей: дочерей Прасковьи, Екатерины, Матрены и сыновей Александра и Ивана.
Летними днями с ватагой мальчишек любил Саша бывать на Днепре. Река ему нравилась и спокойно текущая, и бурная, когда в дни весеннего половодья швыряла на берег мутные свои воды. Поэтому, когда летом 1808 года к Казарским приехал из Николаева дальний родственник и предложил отвезти Александра в свой приморский город и записать его, как тогда говорили, волонтером на флот, Саша даже обрадовался.
На прощание Иван Кузьмич сказал сыну:
— Честное имя, Саша,— это единственное, что, оставляю тебе в наследство. Не преуспел я в ином направлении…
Так Александр Казарский, выросший среди лесов и полей Белоруссии, стал кадетом Николаевского штурманского училища.
В училище, где кадетов кроме жестокой муштры подвергали строгим наказаниям, в том числе и физическим, синеокий белорусский мальчик настойчиво изучал азы военно-морского дела. В 1815 году он был выпущен мичманом. В кают-компаниях бригантин «Десна» и «Клеопатра», на которых Казарский плавал после окончания училища, хорошо помнили веселого, стройного и красивого мичмана.
Сохранились свидетельства современников о душевной доброте Александра. Он горячо любил свою мать и сестер, писал им нежные письма, помогал материально, приезжал в Дубровно и не порывал связи с Белоруссией.
Четыре года молодой офицер служил на кораблях Дунайской военной флотилии, где получил воинское звание лейтенанта. В 1819 году лейтенант Казарский, назначенный на фрегат «Евстафий», прибыл в Севастополь, где начались долгие годы службы на кораблях Черноморского флота. Он плавал на шхуне «Севастополь», транспортах «Ингул» и «Соперник», командовал катером «Сокол», служил на бриге «Меркурий», на линейном корабле и снова на бриге «Меркурий». В продолжительных и трудных плаваниях молодой офицер получил хорошую выучку. Приученный с детства к труду, он полюбил тяжелую морскую службу, не терпел парадности и шумихи, хорошо знал дело свое, за что и начальство, и подчиненные его уважали.
10 марта 1828 года на имя главного командира Черноморского флота последовал высочайший именной указ Николая I:
«Предвидя необходимость военных противу Турецкой империи действий, я поручил начальнику Главного штаба моего сообщить вам подробно о первом участии, которое в сих действиях долженствует принять Черноморской флот… Десантная экспедиция (Черноморского флота) обращается к Анапе и поручается главному командиру Черноморского флота. Севастополь избран местом амбаркирования войск десантной экспедиции; войска сии состоящие из 3-й бригады и батарейной роты 7-й дивизии прибудут в Севастополь в апреле, откуда должны быть доставлены к Анапе на судах флота».
Бриг «Соперник», ставший на военное время транспортом, под командованием Казарского участвовал в доставке войск 3-й бригады и вооружения. Целые сутки бомбардирские суда флота непрерывно обстреливали Анапу. В бомбардировке принимал участие и «Соперник» ; эти бои стали боевым крещением Казарского.
Стены анапской цитадели были сложены из гранита и имели в окружности до трех с половиной верст, но ее гарнизон не устоял против русских войск и сдался.
За анапскую операцию А. Казарскому присвоили звание капитан-лейтенанта. В том же 1828 году за участие в осаде вражескои крепости Варна Казарский получил золотую полусаблю с надписью: «За храбрость», затем его назначили командовать бригом «Меркурий».
Это был 20-пушечный парусный корабль с экипажем в 113 человек: 4 офицера, унтер-офицеры, квартирмейстеры и рядовые. Только по архивным документам мы можем судить, каким было это судно. Строил его из крымского дуба один из лучших судостроителей И. Я. Осьминин. 7 мая 1820 года бриг был спущен на воду.
Так как «Меркурию» предстояло нести дозорную службу и выполнять лихие разведки, на нем были установлены 24-фунтовые карронады — орудия с коротким стволом, предназначенные для нанесения противнику быстрых ударов на близком расстоянии. Таких карронад было восемнадцать. Станок карронады отличался от других артиллерийских станков: он представлял собой деревянную платформу, закрепленную передним концом у борта на поворотном штыре; другой конец покоился на двух вращающихся катках. Такое устройство позволяло легко и быстро наводить карронаду по горизонту. На бриге были еще две пушки калибром поменьше. При необходимости их легко можно было перемещать в любое место.
Парусное вооружение судна было хорошо продумано и легко крепилось. «Меркурий» отлично держался на волне, не боялся самых свирепых черноморских штормов, легко слушался руля, но не отличался быстротой хода.
…Капитан «Меркурия» (командиры кораблей официально тогда назывались капитанами) капитан-лейтенант А. Г. Конотопцев у трапа встретил А. И. Казарского:
— Искренне рад, Александр Иванович, что именно тебе сдаю «Меркурий»,— сказал он.
После осмотра брига Конотопцев созвал офицеров, чтобы представить их новому капитану. Первым в кают-компанию вошел штурман поручик Иван Прокофьев. В училище они были друзьями, но штурман по форме представился своему командиру. Казарский подошел, крепко пожал ему руку и сказал, что счастлив служить с ним на одном корабле.
Перед Казарским вытянулся невысокий крепыш, серые глаза спокойно смотрели на нового командира:
— Скарятин, Сергей Иосифович, флота лейтенант.
— Скарятины на море известны,— пожимая руку офицеру, сказал Казарский.
— Так точно, Александр Иванович, кроме меня еще два брата служат на флоте.
Распросив Скарятина, где тот учился, под чьим началом служил, Казарский выслушал затем второго лейтенанта — Федора Михайловича Новосильского. Внимательно рассматривали они друг друга — совсем разные внешне, но оба безмерно привязанные к морю и флоту. Обоим суждено было прославить Отечество: Казарскому на бриге «Меркурий», Новосильскому в 1853 году в Синопском бою, где он был младшим флагманом у П. С. Нахимова.
Последним представился Казарскому самый младший по чину на корабле — мичман Дмитрий Петрович Притупов.
На следующее утро провожали Конотопцева. На шканцах «Меркурия» выстроилась вся команда. Старый и новый капитаны обменялись рукопожатиями и пожелали друг другу счастливого плавания.
Казарский начал подробное знакомство с судном. Он тщательно осмотрел бриг от трюма до верхушек мачт, и в первый же день появилась в приказе запись: «Оскоблить на марсах поручни и пятна от смолы и сала на топах и ниже»
Молодой капитан настойчиво обучал команду морскому делу и прежде всего комендоров — метко стрелять из карронад.
«Меркурий» стал выходить в море. Не удаляясь от своих берегов, плавал по нескольку дней, выверял легкость хода, поведение команды в походе. Капитан заметил неоправданную жестокость по отношению к матросам и потребовал от офицеров прекратить избиения, что не могло не вызвать удовлетворения всей команды и более ревностного отношения к службе.
Пришло время выходить «Меркурию» вместе с другими кораблями эскадры нести крейсерскую службу у вражеских берегов, и 14 мая 1829 года «Меркурий» одержал блестящую победу над двумя турецкими кораблями, имевшими девятикратное превосходство в вооружении. «Токмо достойному удивления духу всего экипажа… приписать должно спасение флага и судна»,— докладывал об этом сражении Казарский.
Пришел час серьезного испытания команды и его командира. Небольшой отряд кораблей Черноморского флота (фрегат «Штандарт», бриги «Орфей» и «Меркурий») несли дозорную службу в районе Босфора. Утром они неожиданно увидели шедшую им навстречу эскадру, в составе которой было восемнадцать судов, в том числе шесть линейных кораблей и два фрегата. Сознавая подавляющее превосходство сил противника, русские корабли решили уйти от боя. Подняв паруса, «Штандарт» и «Орфей» быстро удалялись к Сизополю, где стоял наш флот. «Меркурий», скорость которого была меньше, стал отставать и вскоре был настигнут неприятельскими кораблями «Селимие» и «Реал-Бей», на вооружении которых было соответственно 110 и 74 орудия.
Видя неизбежность неравного боя, Казарский вызвал офицеров. Военный совет на кораблях флота собирался лишь в крайних случаях, когда капитан не мог принять важного решения и нуждался в совете. По положению на военном совете первым высказывал мнение младший по званию, за ним следующий по званию и так далее. Наконец сам капитан решал судьбу корабля и команды, так как главная ответственность лежала на нем.
Первым высказал мнение поручик Прокофьев. Оно было достойно русского моряка: принять решительный бой, а в случае угрозы захвата брига противником взорвать его. Это предложение было единодушно принято офицерами и капитаном. Все без колебаний согласились сражаться до последней капли крови, затем таранить один из вражеских кораблей, а оставшемуся в живых выстрелом из специально заряженного и положенного на шпиль пистолета зажечь крюйт-камеру.
Матросы криками «ура» поддержали решение офицеров. Эти люди, отделенные от морской бездны тоненькой доской, окруженные вражескими кораблями, единогласно готовы были идти на смерть, чтобы защитить честь российского флота. Ни один мускул не дрогнул на лице Казарского, когда он мысленно благодарил экипаж за доверие. Молча стоял капитан, сосредоточенно что-то обдумывая. К нему подошли офицеры. Взглянув на их решительные лица, Александр Иванович произнес:
— Все сказали свое слово. Благодарю вас, господа. Теперь закрепим его братской клятвой. Поручик Прокофьев!
— Есть! — Иван Петрович вытянулся перед капитан-лейтенантом.— Поклянись мне, Иван Петрович, что выполнишь решение военного совета.
Прокофьев не спеша вынул медальон (в котором, как знал Казарский, штурман всегда носил портрет жены и сына) и поцеловал его. Александр Иванович молчаливо принял эту клятву и обернулся к другому офицеру:
— Мичман Притупов, по боевому расписанию вы наблюдаете за крюйт-камерой. Вам в случае нужды и зажечь ее. Клянитесь…
— Клянусь, господин капитан!
— Лейтенант Новосильский?
— Не дрогну-с, Александр Иванович!
— Лейтенант Скарятин?
— Будьте спокойны, господин капитан-лейтенант. Скарятины русский флаг не срамили.
— Ваши руки, друзья…— Обнявшись, они почувствовали прилив новых сил. Назад отступления не было. Впереди было только одно: победа или смерть.
Казарский спокойным голосом приказал убрать весла, отрубить висевшую за кормой шлюпку и подготовить кормовые карронады к бою.
Тем временем неприятельские линейные корабли приблизились на расстояние орудийного выстрела и открыли огонь из носовых орудий. При таком превосходстве враг предвкушал легкую победу: ведь на русском корабле было всего двадцать орудий! «Селимие», чтобы дать бортовой залп по бригу, стал заходить с правого борта, но умелым маневром Казарский оставил противника на кормовых курсовых углах. Другой турецкий корабль сумел-таки занять огневую позицию с левого борта, и «Меркурий» попал под перекрестный огонь. Однако, пользуясь парусами и веслами, экипаж «Меркурия» вновь смог уберечь от залпов корпус, подставляя неприятельским кораблям корму. При этом русские моряки вели меткий ответный огонь из всех орудий и ружей.
Командовал артиллерией Новосильский. Он подошел к самому меткому канониру Ивану Лисенко;
— Господин капитан-лейтенант велел тебе постараться и влепить ядро в ватер-штаг. Коли перебьешь его — турок сразу отвернет.
Прищурив глаза, Лисенко с сомнением посмотрел на «Селимие»: прочные канаты с расстояния в несколько десятков метров казались не толще нитки. Идея Казарского была ясна: если перебить ватер-штаг, все мачты потеряют опору, управление кораблем нарушится.
Лисенко серьезно поглядел на Новосильского:
— Ваше благородие, ведь в ватер-штагу угодить из пушки — это все едино, что в воробья… Не бывало такого.
— Так ведь и боя такого никогда не бывало,— сказал лейтенант.
— Кому-то надо, Лисенко, попробуй…
Лицо канонира осыпало капельками пота. Посуровев, он строго стал командовать номерами. Новосильский молчал, не вмешивался, только сказал:
— Коли поймаешь в прицел, стреляй, не жди команды. Такое право тебе Александр Иванович предоставил…
Лисенко жестами показывал своим помощникам
— «правее», «левее». Выстрел. Мимо…
Матросы снова зарядили карронаду. Лисенко, казалось, слился с ее горячим стволом.
— Пали! — неожиданно громко скомандовал он. Матрос быстрым движением поднес пальник к затравке. Снова прогремел выстрел, и в то же мгновение на «Селимие» раздался треск, яростно завопили турки. Казарский видел, как метким выстрелом был перебит ватерштаг, как он закружился в воздухе, а потом, касаясь воды, повис. Капитан подбежал к орудию, обнял и расцеловал Лисенко.
— Спасибо тебе, канонир, удружил, сейчас этот турок отстанет, побоится приблизиться снова.
Матросы с радостным удивлением наблюдали эту невероятную сцену: капитан-лейтенант в зелено-золотом мундире обнимал, как родного брата, канонира в простой холщовой рубашке.
Воодушевленные успехом товарища, они и сами точнее стали стрелять. Вот от ядра Василия Кабанова затрещала и зашаталась грот-брам-стеньга — самая верхняя часть средней мачты «Селимие».
На корабле поспешно убирали паруса. Флагманский корабль турецкого флота, получив тяжелые повреждения от маленького русского брига, лег в дрейф. С криками «ура» матросы «Меркурия» кинулись обнимать закопченных пороховым дымом канониров….
Около пяти часов длился этот беспримерный в истории неравный бой. «Реал-Бей» не прекращал жестокого обстрела, но, наконец, получив снаряд в переднюю мачту, стал отставать. А «Меркурий», несмотря на двадцать два попадания в корпус и около трехсот в паруса, такелаж и рангоут, вышел победителем. Из героического экипажа четверо были убиты и восемь человек, в том числе капитан, получили ранения. Урон, причиненный врагам, был значителен, но позор поражения двух сильнейших кораблей турецкого флота в бою с маленьким русским бригом — неизмерим.
Оторвавшись от противника, Казарский дал команду:
— От мест отойти!
На палубе послышались шутки и смех, потянуло табачным дымком. — Именинники вы сегодня, братцы,— сказал Александр Иванович, обращаясь к экипажу.
-— Спасибо, кланяюсь всем вам низко…
Он попытался наклонить раненую голову, но зашатался.
— Качать капитана! — громко прокричал Кабанов.
— Что вы, братцы,— весело отмахнулся командир, пожалейте, голова разламывается. Вот их качайте,— он указал на офицеров.
И снова над морем раздалось могучее «ура». Бой, который они выиграли, современники вскоре назвали «неслыханным и невероятным…»
Остаток дня и всю ночь команда заделы вала пробоины, конопатила щели, откачивала из трюма воду. Корабль шел тяжело. На рассвете раздался радостный возглас впередсмотрящего:
— На горизонте эскадра! Наши идут! Все высыпали наверх, вверх полетели бескозырки.
— Родные на выручку идут,— сказал кто-то сквозь слезы,
— а мы, вишь, сами управились с туркой.
Корабли адмирала Грейга быстро приближались.
— Главный командир Черноморского флота вызывает капитана «Меркурия» к себе,— доложил сигнальщик.
— Все шлюпки на «Меркурии» разбиты,— ответили флагману.
И тогда через несколько минут с флагманского корабля спустили адмиральский катер, который быстро подошел к бригу. Матрос доложил: «Адмирал требуют ваше благородие явиться в том мундире, что командовали баталией».
В перепачканном, прожженном в нескольких местах и с оторванными пуговицами мундире, с перевязанной головой Казарский спустился в адмиральский катер.
— К правому трапу приказано, ваше благородие,— сказал загребной.
Это была необычайно высокая честь: швартоваться к правому трапу флагманского корабля. Казарского встречал сам адмирал: пренебрегая установленным морским этикетом, он вышел из каюты к правому парадному трапу и стал спускаться медленно вниз, на нижнюю площадку над самой водой.
— Ну, герой, ну молодец,— сказал он, обняв и расцеловав Казарского.
Вместе они вышли на палубу, где была построена команда линейного корабля. .
— Небывалому делу мы с вами свидетели,— сказал перед строем адмирал Грейг.
— «Ура» флоту русскому!
Победный клич перешел с флагмана на другие корабли эскадры, приветствуя победителей. На реях всех кораблей взвился флажный сигнал: «Слава героям-черноморцам».
Виновник торжества с обгорелыми и заплатанными бортами, перебитыми снастями и большими дырами в парусах дрейфовал на виду всей эскадры.
Адмирал увел Казарского в свой салон, посадил в кресло, сам наливал вино и долго расспрашивал о бое, потом сказал: «На сегодня прощай, дорогой Александр Иванович, а завтра явись пораньше с рапортом обо всех славных служителях твоего корабля. Нарочным в столицу отправлю». И проводил героя до трапа.
Главный командир Черноморского флота адмирал Грейг, докладывая царю о подвиге команды брига «Меркурий», писал:
«Ныне имею щастие всеподданнейше довести до высочайшего сведения вашего императорского величества о происшествии, которому в летописях морских держав нет подобного… Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного, обрекших себя на смерть для спасения чести флага им носимого, превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сам людям…»
Через два месяца после боя Казарский был награжден орденом Святого Георгия 4-го класса, получил внеочередное воинское звание капитана 2-го ранга и произведен во флигель-адъютанты. В его дворянский герб было добавлено изображение пистолета. Штурман брига И. П. Прокофьев был тоже награжден орденом Святого Георгия 4-го класса, остальные офицеры получили ордена Святого Владимира 4-го класса с бантом. Бриг «Меркурий» за славные подвиги наградили кормовым Георгиевским флагом и вымпелом.
В память о славной победе была выбита медаль, а специальным указом повелевалось сохранить «память беспримерного дела до позднейших времен», иными словами, навсегда сохранить в списках флота корабль с названием «Меркурий» или «Память Меркурия».
В том же 1829 году, командуя фрегатом «Поспешный», Казарский участвовал в крейсерстве у Босфора и взятии турецкой крепости Месемврии.
Дальнейшая его судьба и военная карьера складывались блестяще. В 34 года он получил звание капитана 1-го ранга и выполнял на Черноморском флоте ряд важных поручений Главного морского штаба. В июне 1833 года А. И. Казарский неожиданно скончался.
Расследование загадочных обстоятельств смерти безуспешно велось несколько лет. Похоронили Александра Ивановича в Николаеве. Желая сохранить для потомков память о блистательном подвиге под его командованием, черноморские моряки решили на свои средства установить в Севастополе памятник герою. В сборе средств принимали участие моряки не только Черноморского, но и Балтийского флота.
К концу 1834 года было собрано около 12 тысяч рублей, но строительство памятника затянулось. Эскизный проект монумента был выполнен в 1835 году академиком архитектуры А. П. Брюлловым, братом известного художника. Сооружал его на Матросском (бывшем Мичманском) бульваре известный в Севастополе каменных дел мастер О. Г. Нюман.
Состоялось открытие памятника. Когда спало покрывало, присутствовавшие увидели на усеченной пирамиде плывущий символический корабль — отлитое из металла античное военное судно трирему. Верхнюю часть пьедестала украшали бронзовые жезлы античного бога Меркурия, а чугунный плинт — рельеф, отражающий в аллегорической форме памятный бой. На трех сторонах плинта были изображены бог морей Нептун, покровитель мореплавания и торговли Меркурий, крылатая богиня Нике; на западной стороне — барельефный портрет А. И. Казарского.
Обнажив головы, стояли на палубах матросы и офицеры Черноморского флота. Развевались приспущенные флаги кораблей. Грянули пушки, салютуя бессмертию и доблести верного сына России. На белом камне читалась короткая надпись: «Казарскому. Потомству в пример». …
Во время Крымской войны приходили сюда в минуты передышек герои бастионов, звучали тогда здесь рассказы о жарких схватках, о ночных вылазках. Приходил к этому памятнику и подпоручик, служивший на 4-м бастионе, чтобы поклониться великому мужеству. Кто знает, может именно здесь, у памятника Казарскому, и задумал молодой Толстой бессмертную эпопею «Война и мир». Черпали здесь силу и защитники черноморской столицы, храбро отстаивавшие свой город в 1941 — 1942 годах. Немеркнущую славу брига «Меркурий» бережно хранят моряки. В начале века плавал на Черном море минный крейсер «Казарский».
Сегодня на широких просторах Мирового океана гордо несут флаг Страны Советов морской тральщик «Казарский» и гидрографическое судно «Память «Меркурия». Служат на них и моряки из Белоруссии — земляки легендарного Александра Ивановича Казарского.